Охарактеризуйте коннотативность синтаксических средств выразительности из произведения Довлатова "Чемодан"

...Но и такой, моя Россия, ты всех краев дороже мне...

Александр Блок

В ОВИРе эта сука мне и говорит:

- Каждому отъезжающему полагается три чемода­ на. Такова установленная норма. Есть специальное рас­ поряжение министерства.

Возражать не имело смысла. Но я, конечно, возра­

зил:
- Всего три чемодана?! Как же быть с вещами?
- Например?
- Например, с моей коллекцией гоночных автомоби­

лей?
- Продайте, - не вникая, откликнулась чиновница. Затем добавила, слегка нахмурив брови:
- Если вы чем-то недовольны, пишите заявление.
- Я доволен,-говорю.
После тюрьмы я был всем доволен.
- Ну, так и ведите себя поскромнее...
Через неделю я уже складывал вещи. И, как выясни­

лось, мне хватило одного-единственного чемодана.
Я чуть не зарыдал от жалости к себе. Ведь мне трид­ цать шесть лет. Восемнадцать из них я работаю. Что-то зарабатываю, покупаю. Владею, как мне представля­лось, некоторой собственностью. И в результате - один чемодан. Причем, довольно скромного размера. Выхо­ дит, я нищий? Как же это получилось?!

Книги? Но, в основном, у меня были запрещенные книги. Которые не пропускает таможня. Пришлось раз­ дать их знакомым вместе с так называемым архивом.

Рукописи? Я давно отправил их на Запад тайными путями.

Мебель? Письменный стол я отвез в комиссионный магазин. Стулья забрал художник Чегин, который до этого обходился ящиками. Остальное я выбросил.

Так и уехал с одним чемоданом. Чемодан был фанер­ ный, обтянутый тканью, с никелированными креплени­ ями по углам. Замок бездействовал. Пришлось обвязать мой чемодан бельевой веревкой.

Когда-то я ездил с ним в пионерский лагерь. На крышке было чернилами выведено: «Младшая группа. Сережа Довлатов». Рядом кто-то дружелюбно нацара­ пал: «говночист». Ткань в нескольких местах прорвалась.

Изнутри крышка была заклеена фотографиями. Рокки Марчиано, Армстронг, Иосиф Бродский, Лолло- бриджида в прозрачной одежде. Таможенник пытался оторвать Лоллобриджиду ногтями. В результате только поцарапал.

А Бродского не тронул. Всего лишь спросил - кто это? Я ответил, что дальний родственник...

Шестнадцатого мая я оказался в Италии. Жил в рим­ ской гостинице «Дина». Чемодан задвинул под кровать. Вскоре получил какие-то гонорары из русских жур­ налов. Приобрел голубые сандалии, фланелевые джинсы и четыре льняные рубашки. Чемодан я так и не раскрыл. Через три месяца перебрался в Соединенные Штаты. В Нью-Йорк. Сначала жил в отеле «Рио». Затем у друзей

во Флашинге. Наконец, снял квартиру в приличном рай­ оне. Чемодан поставил в дальний угол стенного шкафа. Так и не развязал бельевую веревку.

Прошло четыре года. Восстановилась наша семья. Дочь стала юной американкой. Родился сынок. Подрос и начал шалить. Однажды моя жена, выведенная из терпе­ ния, крикнула:

- Иди сейчас же в шкаф!

Сынок провел в шкафу минуты три. Потом я выпу­ стил его и спрашиваю:

- Тебе было страшно? Ты плакал?
А он говорит:
- Нет. Я сидел на чемодане.
Тогда я достал чемодан. И раскрыл его.

Сверху лежал приличный двубортный костюм. В расчете на интервью, симпозиумы, лекции, торжествен­ ные приемы. Полагаю, он сгодился бы и для Нобелевской церемонии. Дальше - поплиновая рубашка и туфли, завернутые в бумагу. Под ними - вельветовая куртка на искусственном меху. Слева - зимняя шапка из фальши­ вого котика. Три пары финских креповых носков. Шо­ фёрские перчатки. И наконец - кожаный офицерский ремень.

На дне чемодана лежала страница «Правды» за май восьмидесятого года. Крупный заголовок гласил: «Вели­ кому учению - жить!». В центре - портрет Карла Маркса.

Школьником я любил рисовать вождей мирового пролетариата. И особенно — Маркса. Обыкновенную кляксу размазал — уже похоже...

Я оглядел пустой чемодан. На дне - Карл Маркс. На крышке - Бродский. А между ними - пропащая, бесцен­ ная, единственная жизнь.

Я закрыл чемодан. Внутри гулко перекатывались шарики нафталина. Вещи пестрой грудой лежали на кухонном столе. Это было все, что я нажил за тридцать шесть лет. За всю мою жизнь на родине. Я подумал - неужели это всё? И ответил - да, это всё.

И тут, как говорится, нахлынули воспоминания. Наверное, они таились в складках этого убогого тряпья. И теперь вырвались наружу. Воспоминания, которые следовало бы назвать - «От Маркса к Бродскому». Или, допустим - „Что я нажил”. Или, скажем, просто - „Че­ модан”...

Но, как всегда, предисловие затянулось.