Выделить способы формирования 

сравнительных конструкций 

в приведенном отрывке

 В  четвертый раз  за  то  же число  лет перед ними встала проблема: что
подарить на  день  рождения  молодому  человеку  с  неизлечимо  поврежденным
рассудком. Желаний он не имел. Творения человеческих рук  представлялись ему
либо  ульями зла,  дрожащими в пагубном оживлении, которое только он и  умел
воспринять,  либо грубыми  приспособлениями, негодными к использованию в его
отвлеченном  мире. Исключив  множество  вещей,  способных  напугать  его или
обидеть  (любой механизм, к  примеру, был  под запретом),  родители  выбрали
пустячок  --  невинный  и  вкусный:  корзинку  с  десятью  баночками  разных
фруктовых желе.
     Ко времени его рождения они уже состояли в браке долгое время: миновало
еще    двадцать    лет,    теперь    они   стали   совсем    стариками.   Ее
тускловато-каштановые поседевшие волосы  были  уложены  кое-как. Она  носила
дешевые  черные платья.  В отличие от  других женщин ее возраста  (от миссис
Сол,  к  примеру, их ближайшей  соседки с лилово-розовым от грима лицом  под
шляпкой  в  виде  пучка полевых цветов), она подставляла  придирчивому свету
весеннего  дня  оголенное  белое  лицо.  Муж  ее, бывший  на родине довольно
преуспевающим  коммерсантом, ныне  целиком  зависел  от своего брата Исаака,
настоящего американца с  почти  сорокалетним стажем. С  Исааком они видались
нечасто и между собой называли его "князем".
     В ту пятницу все складывалось неладно. Поезд подземки лишился жизненных
токов  между  двумя  станциями  и  четверть  часа  только и  слышалось,  что
прилежное  биение  сердца  да шелест газет.  Автобуса, на котором нужно было
ехать  дальше,  пришлось дожидаться  сто лет,  а  приехал он битком  набитым
горластыми школьниками. Лил сильный дождь, когда они поднимались по  ведущей
к санатории бурой дорожке. Там снова пришлось  ждать,  и вместо их мальчика,
привычно шаркая входившего в комнату (бедное лицо в пятнах  от  угрей, плохо
выбритое,  хмурое,  смущенное),  явилась,  наконец, уже знакомая им  и вовсе
неинтересная сестра  и весело объявила,  что он  опять пытался  покончить  с
собой.  С  ним   все  в  порядке,  сказала   она,  но  посещение  может  его
растревожить. В этом заведении так отчаянно не  хватало людей и  всякую вещь
так легко могли засунуть не  туда или перепутать с другой, что они решили не
оставлять подарка, а принести его потом, когда придут снова.
     Подождав,  пока  муж  раскроет  зонт, она взяла его под  руку.  Он  все
прочищал  горло с  особой  звучностью, означавшей, что он расстроен. Перейдя
улицу,  они  встали  под навесом автобусной остановки,  муж  сложил зонт.  В
нескольких  футах от них  под  качающимся  и  плачущим  деревом  полумертвый
бесперый птенец беспомощно дергался в луже.
     За долгую поездку к станции подземки она и муж не обменялись ни словом:
всякий  раз что она взглядывала на  его старые  руки  (набухшие вены, кожа в
коричневых пятнах), сжатые и подрагивающие  на ручке зонта, она ощущала, как
поднимаются  изнутри  и  напирают слезы. Она  огляделась,  пытаясь за что-то
зацепиться сознанием, и с легким потрясением, смесью  сочувствия и удивления
увидела,  что   одна  из  пассажирок,   темноволосая  девушка  с   неопрятно
подмалеванными  красным ногтями на пальцах ног,  плачет,  прислонясь к плечу
женщины постарше. На кого  эта  женщина так  похожа?  Она похожа  на Ревекку
Борисовну,  дочь  которой  вышла  за  одного  из  Соловейчиков  -- в Минске,
давным-давно.
     В последний раз, когда их сын  пытался покончить с собой,  выбранный им
способ был,  по словам  доктора, шедевром изобретательности; он преуспел бы,
если  бы  не  завистливый сосед-пациент,  решивший, что  он учится летать  и
помешавший  ему. Чего он хотел на самом деле,  так это продрать в своем мире
дыру и сбежать.
     Система его безумия стала предметом подробной  статьи,  напечатанной  в
ученом ежемесячнике, впрочем, задолго до того она  и  муж сами ее разгадали.
"Мания упоминания" --  так назвал ее Герман  Бринк. В этих случаях  -- очень
редких  -- больной воображает, будто  все, что  происходит  вокруг, содержит
скрытые  намеки на  его существо и  существование. Он исключает  из заговора
реальных людей,  -- потому что считает себя  намного умнее всех  прочих. Мир
явлений тайно следует  за ним, куда б он ни направлялся.  Облака в  звездном
небе медленными знаками сообщают друг другу немыслимо  доскональные сведения
о нем. При наступлении ночи деревья, темно  жестикулируя, беседуют на  языке
глухонемых  о  его  сокровеннейших  мыслях.  Камушки,  пятна,  блики солнца,
складываясь в узоры, каким-то ужасным  образом составляют послания,  которые
он обязан перехватить.  Все сущее --  шифр, и он -- тема всего. Одни филеры,
такие  как  стекла,  тихие  заводи, суть  равнодушные соглядатаи, другие  --
пиджаки в магазинных витринах  --  пристрастные  свидетели,  линчеватели  по
натуре; еще другие (грозы, текущая вода), истеричные до безумия, имеют о нем
искаженное  представление  и  нелепо  заблуждаются,  толкуя  его   поступки.
Приходится вечно быть  начеку и каждую минуту, каждый кусочек жизни отдавать
расшифровке волнообразных движений окрестных вещей. Самый воздух, выдыхаемый
им, снабжается биркой и убирается в архив. И если б еще любопытство, которое
он пробуждает, ограничивалось ближайшим его окружением -- увы, это не так! С
расстоянием  потоки  неистовых сплетен  ширятся,  становясь  многословнее  и
мощнее.  Плывут над огромными равнинами увеличенные в миллионы раз очертания
его кровяных телец; а еще дальше громады гор, невыносимой крепости и высоты,
выводят на языке гранита и горюющих елей конечную истину его бытия.